Голубые глаза (все еще острые, все еще необыкновенно живые) требовательно смотрели на Брейда, как будто убеждая его, что главу он все-таки прочел, нужно только об этом вспомнить.
— Простите, Кэп, вчера вечером я был немного расстроен. Хотите, почитаем сейчас вместе с вами и посмотрим по ходу дела, что там бросается в глаза.
— Нет. — Кэп Энсон снова собрал листы рукописи, руки его слегка тряслись. — Я хочу, чтобы вы ее продумали, это важная глава. Я перехожу здесь к рассмотрению органической химии как современной систематизированной науки, а это очень сложный момент. Я приду к вам завтра утром.
— Ладно, только завтра суббота и я обещал Дорис свести дочку в зоопарк, если будет тепло.
Казалось, Энсон о чем-то вспомнил. Он резко спросил:
— А ваша дочь передала вам копию рукописи, которую я ей вчера оставил?
— Да, да.
— Хорошо. Так я буду у вас завтра утром.
Энсон встал. Он пропустил мимо ушей слова Брейда о том, что тот собирается пойти погулять с дочерью. И, зная характер Кэпа, Брейд не ждал от него ничего другого. Энсон был занят своей книгой, а все остальное его не касалось.
Книга! Мысль о ней снова вызвала глубокую жалость к Кэпу, точно у Брейда не было собственных тревог. Энсон преуспел в жизни, он достиг почестей и славы, но… прожил слишком долго. Дни его подлинного величия, когда он властной рукой правил всей органической химией, когда его неодобрительный отзыв мог подавить в зародыше любую гипотезу, когда его докладам на съездах благоговейно внимали толпы людей, кончились двадцать лет тому назад.
Когда Брейд, его ученик, защищал свою диссертацию, Энсон был уже ветераном, старейшиной и органическая химия начала его обгонять.
Занималась заря новых дней. В химическую лабораторию пришла электроника; теперь Брейд со стыдом признавался себе, что когда-то он боролся против нее, но так оно и было. Химия стала инструментальной, математизированной, включала в себя механизм реакции и кинетику. Прежняя химия, основанная на интуитивном познании, химия-искусство, ушла в прошлое.
Ей оставался верен только Энсон, и химики говорили о нем, как о великом, но давно почившем ученом, хотя во время международных съездов химиков в коридорах отелей все еще изредка встречалась маленькая фигурка, и в ней узнавали нынешнего Энсона. И вот Энсон, теперь заслуженный профессор в отставке, взялся за свой грандиозный труд, задуманный еще до выхода на покой. Он сел писать исчерпывающую историю органической химии, подробное повествование о той поре, когда гиганты превращали воздух, воду и уголь в вещества, каких не бывало в природе.
«Но разве это не просто бегство, — подумал Брейд, — разве это не категорический, бесповоротный уход от действительности, от методов современной физической химии к его, Энсона, любимым реакциям, к минувшей эре его владычества?»
Брейд спохватился, когда Энсон уже подходил к дверям.
— Да, кстати, Кэп…
Энсон обернулся:
— Да?
— Со следующей недели я начну курс лекций по технике безопасности в лаборатории и буду чрезвычайно признателен, если у вас найдется время прочесть одну-две лекции. А в конце-концов, Кэп, ни у кого здесь нет такого опыта лабораторной работы, как у вас.
Энсон нахмурился.
— Техника безопасности в лаборатории? А, да… ваш молодой человек, этот Нейфилд. Он погиб.
Брейд подумал: «Значит, он все-таки знает».
— Да. Мы решили провести лекции отчасти и по этой причине.
Но лицо Энсона вдруг неузнаваемо исказилось от ярости, он высоко занес трость и так грохнул ею, что удар прозвучал как пистолетный выстрел.
— Ваш ученик умер, и его убили вы, Брейд. Вы!
6
Ошеломленный резким ударом трости по столу, а более всего — чудовищным смыслом слов Энсона, Брейд замер на месте. Рука Брейда безотчетно потянулась назад и стала нашаривать спинку стула, как будто самое главное для Брейда сейчас было найти точку опоры.
Энсон сказал уже более спокойно:
— Брейд, вы не можете отрицать свою ответственность.
— Кэп, я… я…
— Вы его научный руководитель. Вы несли ответственность за все его действия в лаборатории. Вам следовало, знать, что это был за человек. Вы обязаны были вникать в каждый его поступок, в каждую мысль. Вы должны были либо вправить ему мозги, либо выставить его, как сделал Ранке.
— Вы имеете в виду моральную ответственность? — От облегчения Брейд даже ослаб, как будто моральная ответственность за смерть юноши ничего не значила. Он отыскал позади себя стул и сел. — Ну, Кэп, не может же преподаватель отвечать за все поступки своих учеников, есть какой-то предел.
— Не вам говорить о пределе. И я обвиняю не только вас. Это пример современного отношения к делу. Научная работа превратилась в игру. Ученая степень стала просто утешительным призом за пару лет отсидки в лаборатории, а профессора проводят время у себя в кабинетах, сочиняя прошения о субсидиях. В мое время степень завоевывали трудом. И денег за это аспирант не получал. Ничто так не оскверняет научную деятельность, как превращение ее в средство заработка. Мои ученики изводились в лабораториях до полусмерти ради получения степени, рвались к ней, но получали ее не все. Зато удостоенные степени знали: они получили то, что за деньги не купишь и никакими махинациями не раздобудешь, — за степень надо расплачиваться кровью. И работы их стоили этих жертв. Вы знаете, какие мы выпускали диссертации. Вы их читали.
Брейд сказал с неподдельным уважением:
— Разумеется, Кэп, я их читал. Большинство из них просто классика.
— Хм! — Энсон позволил себе немного смягчиться. — А как вы думаете, почему они стали классическими? Потому что я своих аспирантов терзал. Нужно было, я приходил сюда по воскресеньям, и, ей-богу, они тоже приходили. Если требовалось, я работал ночами, и, клянусь, они тоже не спали. Я проверял их непрестанно. Все их замыслы были мне известны.
Раз в неделю каждый из них приносил мне копии своих записей, и мы прочитывали их вместе слово за словом, страницу за страницей. А скажите-ка мне, что вам известно о копиях записей Нейфилда?
— Меньше, чем следовало бы, — пробормотал Брейд. В замешательстве он почувствовал, что его бросает в жар. Энсон в чем-то впадал в крайности, но большая часть его слов была истиной, достаточно горькой. Ведь именно Энсон ввел в традицию лабораторные рабочие тетради, в которых белые листы, служившие копиркой, чередовались с желтыми.
Все данные исследований, все подробности опытов (а в идеале — и все мысли) заносились на белый лист и отпечатывались на желтом, а через определенный срок аспиранты отрывали эти желтые копии и передавали их научному руководителю.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
